Хелли

Двенадцать лет назад в этот час я корчилась, кусая подушку в спальне и рыча.
У меня были сильные схватки, но в больницу я ехать не хотела, -  меня оттуда дважды поперли за последние сутки, утверждая, что "время еще есть".
Поэтому я орала и прыгала на родном матраце, на котором и была зачата девочка, теперь так упрямо просившаяся на свет.
наконец, вдоволь побившись о подушку, я почувствовала знакомое: кто-то открыл кран у меня в животе, и теплая вода полилась наружу.
Тут я крикнула уже в полный голос:
-Лева! Вперед!
Доехали мы быстро - в субботу дороги пустые, да к тому же я чувствовала, как головка упрямицы давила на сиденье. И орала я уже от страха: успеем?
Раскорякой вбежав в приемный покой, я рухнула на койку, вырвала пельмени с грибным соусом, съеденные за два часа до этого, мстительно подумав: ага, не слушали меня, вот теперь убирайте!
Какая-то сестричка пыталась процепить мне монитор, другая - перодеть, но Старшая Бандерша бухарского происхождения это пресекла решительно, крикнув им: да вон же головка!!! в родильную ее!!!
Там я родила через две минуты, и Бандерша обиженно сказала: конечно, если так рожать, так хоть десятерых.
В этот момент решился сам собою вопрос: присутствовать ли на родах моему мужу.
Я читала, что абсолютно не стоит! Зачем наблюдать за превращением человека в животное?
Но он, как говорится, не успел сказать ни "а", ни "бе" - трак! - пулей вылетела его долгожданная дочь, сморщенная, с огромной головой,
-Ну, папаша, - сказала ему Бандерша, - чего ж вы не снимаете своего ребенка?
И он снял, трясущимися руками держа камеру, трясущимся пальцем нажав на кнопку.
Фотография вышла смазанная, "сквозь слезы".

Эта девочка, которая никогда, никогда, никогда не доставляла проблем.
Если дать  краткую характеристику, то это "мудрый ангел".
Удивительные способности к обучению, легкость восприятия, некая гармоничность в голове - то, что мы ценим в людях.
И не случайно так ревнивы ее подруги, и не случайно так благоговели перед ней родственники и учителя.
Логика, безупречная логика не дает ей быть легковерной.В свое время эта логика влияла даже на чувство юмора, заставляя ее недоумевать: такая ситуация не должна случиться, что же здесь смешного?
Со временем развилось чувство юмора, эмоциональность.
Ушел  чудо-ребенок, перескочивший через класс, вошедший в два процента самых одаренных ровесников в Израиле.
Сейчас перед нами веселая хохотушка, морской скаут, орущая с вдохновением речевки на соревнованиях.
Ей всегда жарко, всегда весело, и она обожает "шоппинг".
Осталась мудрость, сопереживание, внутренний сильнейший моральный стержень.
Если мир перевернется, она все равно подаст стакан воды и спросит, как я себя чувствую.
Рахель, овечка, рыбка.

Вопрос дня: What’s in a Name?

The same one:)

летают валькирии, поют смычки

Оригинал взят у clear_textв летают валькирии, поют смычки

ПОБЕДИТЕЛЬНИЦЫ

- Голубушка, я бы с восторгом дала! Но у меня ничего нет, я бедна, как церковная, ха-ха! как театральная крыса, - сказала Нина Карловна. – Денег у меня нет совсем, брошь осталась одна, бабушкина камея… Разве ее отдать? Я мечтала, что меня в ней положат в гроб.
- Ну и мечты у тебя, - сказала Александра Петровна.
- Погоди, я подумаю… Дай минутку подумать. Не вешай трубку.

Нина Карловна была знаменитой певицей конца шестидесятых.
Александра Петровна была членом правления фонда имени Неждановой: помощь престарелым и неимущим актерам музыкальных театров. Она была вдовой Леонида Баграмова, оперного режиссера. Тоже что-то делала на театре. Была замдиректора по репертуару – должность, придуманная мужем специально для нее. Вернее, она заставила мужа придумать эту должность, чтобы все время быть рядом с ним.
Смешно, но это помогло. Он от нее не ушел, несмотря на всех акул и волчиц, как называла их Александра Петровна.
Одной из этих акул была Ниночка Гнайфер – которой она сейчас позвонила, просить о благотворительном взносе.

- Придумала! – сказала Нина Карловна. – Придумала! У меня есть одна весьма дорогостоящая, но совершенно, ну, совершенно ненужная вещь.
- Какая же?
- Брабантская кружевная накидка. Я в ней пела «Дочь кардинала» и «Травиату». И «Мелизанду».
- Откуда у тебя? – спросила Александра Петровна.
- Уже не помню, - пропела Нина Карловна. – Возьми. Пришли кого-нибудь. Оцени и продай. Это будет моя малая лепта.

Сучка. Эту накидку Леонид Игнатьевич привез из Брюсселя в шестьдесят седьмом году. Дорогая, красивая и нелепая. Александра Петровна, впрочем, один раз ее надела. На прием в Кремле. Потом он попросил ее для спектакля. Так, между делом. Да ради бога! Потом, не возвращая, попросил оставить для другой постановки. Потом она увидела ее на Нинке Гнайфер. Не на сцене, а в гостях у дирижера Кирсанова.
Она, конечно, не подала виду. Потому что ясно – Леонид Игнатьевич просто забыл. Хотя сам факт, что он просто забыл – еще обиднее, по трезвом размышлении. Но еще более трезвое размышление не позволяло устраивать скандал и орать: «Иди к ней! Отнеси ей мои кольца! Туфли! Лифчики!» Нет, конечно. Потому и прожили они с Леонидом Игнатьевичем в мире и согласии до самого конца.

- Спасибо, - твердо сказала Александра Петровна. – Ты очень щедра, душечка. Я пришлю курьера. Сегодня же.
Через неделю Нина Карловна позвонила и спросила, сколько дали за накидку.
- Сто тысяч рублей, - сказала Александра Петровна. – Спасибо тебе.
- О! – сказала Нина Карловна. – Кто купил?
- Я, – сказала Александра Петровна.
- Не за что! – сказала Нина Карловна.
Каждая чувствовала себя победительницей.

Поэтому старухи помирились, и дали эту накидку молодой Эсме Цицинадзе для «Травиаты». Они пришли на репетицию; сидели в директорской ложе.
- Как думаешь, она живет с режиссером? – шепнула Александра Петровна.
- С дирижером, ты что! – сказала Нина Карловна. – Зачем ей режиссер?
- Правда? – изумилась Александра Петровна.
- Ну, конечно! – и Нина Карловна погладила ее по руке.
Та поймала ее пальцы и благодарно пожала.

Фазиль Искандер

Вот как я люблю?
Искать два абзаца, забытые, прочитанные давным-давно.
Открыть собрание сочинений и прочитать все-все-все, быстрая вертя мышкино колесико.
Бросить, закрыть, снова открыть - и найти в конце концов!
А потом начать читать по-человечески, найти нечитаное и получить  море удовольствия.
Вот так, бредя околицей, я и нахожу самые  сокровища.

"В ночных кошмарах, правда, чрезвычайно редких, я всегда вижу один и тот
же сон. Как  будто меня привезли в Италию, надежно привязали в  таком месте,
где  я   день   и  ночь  вынужден  созерцать   Пизанскую  башню,  приходя  в
круглосуточное  бешенство от ее бессмысленного  наклона и точно зная, что на
мой век ее хватит, при мне она не рухнет.
     Этот ночной кошмар усугубляется тем,  что какой-то  итальянец, вроде бы
Луиджи Лонго,  однако  почему-то и не признающийся в этом,  три раза  в день
приносит мне тарелку спагетти и кормит меня, заслоняя спиной Пизанскую башню
и  одновременно  читая лекцию  о еврокоммунизме. И мне вроде до того неловко
слушать его, что я еле сдерживаю себя от желания крикнуть:
     Амиго Лонго, отойдите, уж лучше Пизанская башня!
     Во сне я  прекрасно говорю  по-итальянски, однако  же молчу, потому что
очень вкусными мне кажутся  эти  неведомые  спагетти. И  я  вроде каждый раз
уговариваю себя:
     Вот съем еще одну ложку и скажу всю правду!
     И оттого, что я ему этого не говорю и у меня не хватает воли отказаться
от  очередной ложки, я чувствую  дополнительное  унижение,  которое каким-то
образом не только не портит аппетита, но даже усугубляет его.
И  я  вынужден  выслушивать  моего  лектора   до  конца,  до  последней
макаронины, а уж потом, за последней ложкой, какая-то честность  или остатки
этой честности  мешают мне сказать ему все, что я думаю. Если б я хоть одной
ложкой спагетти пожертвовал, еще можно было бы сказать ему всю правду, а тут
нельзя, стыдно, ничем не смог пожертвовать."