Мы, майны

Я устала и запыхалась.  Рот был занят, и я могла только протрещать  толстой кумушке, чтобы она убиралась с моего подоконника. Та уставилась глупым круглым глазом, но пока не поняла, что я ее столкну через секунду, не желала двигаться. Нехотя-нагло поведя тяжелым задом, она все-таки  перелетела на соседний подоконник, а я приземлилась.
Хоть бы пару секунд передохнуть, и чтобы веточка не выпала.К черту – дура за окном решила меня подразнить!

Я и забыла, что на седьмом этаже на углу невозможно отдыхать по субботам. Там живет ненормальна я – хуже кошки!
Она, видите ли, любознательная. Общаться хочет – делать ей нечего.
- Пиривэт! Пириуэт!
Это она думает, что говорит по-нашенски.
- Кэак литэалосс?

- Иди в жопу, малохольная, - хотелось бы мне ответить, но рот ведь занят, жалко терять веточку, которая так подойдет для младшего яичка, если он - с божьей помощью – вылупится. Поэтому я отвечаю ей по-вороньему, но искусно, чревовещательски.  Матом.
Дура за окном пытается повторить. Фу. С таким акцентом даже мат звучит глупо и неубедительно.
Приходится отчаливать и искать другую стоянку. На девятом.
До двадцать восьмого еще пилить и пилить.

Недавно на вентиляционной крышке я и мой бойфренд подрались с двумя прошмондовками, которые орали, что сидели тут раньше. Я, как всегда, была  с гусеницей во рту - хоть повезло, что я была не одна.
Друг  использовал разные техники – он способный – залопотал по- голубиному, заклекотал по- сорочьи, а под конец пустил такой скрип, что эти нахалки чуть не бросились  в открытое окно.
По-моему, как раз к ненормальной на седьмом, которая наблюдала , открыв рот, нащу перепалку.

Эта квартирка какая-то проклятая! Зимой во время бури меня впихнуло в полузакрытое окно ванной, и я застряла там, решив, что все – ладно, немало яичек я вывела в люди – не зря жила и пела… И все-таки повезло.  В ванную зашел дурин муж -  вероятно. Он окно раскрыл, и меня выдуло обратно… Долго я думала потом, как быстротечна жизнь, и как мои яички остались бы сиротками.




Мы, майны, быстры в решениях и подходим к ним творчески.  Если нет фруктов – поедаем саранчу. Не все же ей одной веселиться!
Мы скрипим, если хочется, шелкаем и свистим, как хотим, мы кричим и смеемся,  и нас не очень любят за наглость.
Мы не возврашаемся  в родные пенаты, если там опасность: сетки или люди.
Как черных рабов, нас привезли из Афганистана. Но мы не рабы, рабы немы.
А мы криком, карканьем и клекотом навели страх на мелкоголовье – человеческое и птичье.
После погрома в Узбекистане мы стали сильнее и многочисленнее. И никогда не забудем лапки наших покойников.
Воробьи выжили в Китае, мы выживем везде.

Попугаи и зимородки, берегитесь! Скворцовые всех стран, соединяйтесь!





"Она четко произносила: "Почему? Как? Зачем пришли? Марина, Марина - ничего не знаю. Я майна, майна", или просто: "Это майна", "Володя хороший", "Володя Морозов живет хорошо". Очень часто в свой разговор вставляла слово "Марина", видимо, легкое для нее по произношению.
Если к птице обращались со словами: "Володя, как живешь?", она обязательно отвечала четко и чисто: "Я ничего не знаю". Если хозяин обращался к майне со словами: "Володя, как дела?", на это следовал ответ: "Как?" Хозяин говорил птице: "Тебе лучше знать, как", а птица тут же отвечала: "Почему?" Набор слов и изречений был богатым и разнообразным. "Говорить" майна могла подолгу, два часа кряду, иногда вставляя в разговорную речь мощный свист.
Ночевала майна всегда на кухонной полке, где облюбовала цветочный горшок. Если начинала скучать, то перелетала в комнату, ища хозяина. В его отсутствие садилась на верхнюю клетку с птицами, которых было довольно много, и рассказывала им свои "монологи". Очень любила купаться, используя для этих целей эмалированный таз. В летнее время сидя на плече своего воспитателя, "гуляла" по улице. Если подходили близко люди, была к ним недоверчивой, слетала на дерево или фонарный столб и лишь спустя время возвращалась на свое место. Возвращалась она, лишь услышав голос хозяина."