Хилая дура
Jul. 22nd, 2012 01:15 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
humorableОригинал взят у ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
scottishkotв Хилая дураВладимиру bereziny
15.5.1963 (14 часов 38 минут)
"Agent 007 med rätt att döda". Она ненавидела этот фильм уже в Лондоне в прошлом году, ненавидела и теперь, когда картина добралась сюда, засиженная положенными точечками на афишах. "Не слишком ли ты сильно по пустякам, малыш?", наверняка спросил бы он. Однако с тех пор, как он с ней говорил последний раз, прошло семнадцать лет. Восемнадцать, поправила она себя. К тому же - наверное, по контрасту с ним - её до смерти раздражал этот сухонький, но при том круглолицый бодрячок "с разрешением убивать", skit också. И, в конце концов, точно не она первой придумала проводить встречи со связниками в кино - строго под сеанс, без числа. Да и не он тоже, чего злишься-то.
И не на что сегодня: Фрида ведь появилась. Одна бумажка, раздел "объявления". И два слова, шепотом, как всегда - фамилия, имя. "Люди, я любил вас, будьте бдительны" - откуда-то пришло ей в голову; она не сразу поняла причину. Поняв, нервно тряхнула головой. Волосы её даже в войну не разлучались с хорошими американскими шампунями; отсюда их слал в Берлин дядя мужа, видный местный нацист. Правдой во всей этой истории был только муж. И шампунь, конечно. Поэтому до сих пор... грива, вспомнила она слово. Наконец-то.
Имя, фамилия. И много денег - тех самых, которые две её жизни назад пауками расползлись по миру: черных, молчаливых денег, не тревожащих посторонний досуг лишним высверком. Цюрих, Асунсьон, Вальпараисо, Бейрут, Буэнос-Айрес, Вашингтон и, конечно, эти дождливые места - когда вымокшие, а сейчас придушенные в ожидании раскатов первого грома, которые сутки не желающего греметь. Адресов было много, а имена - и люди за ними - стали проступать только сейчас. Обрюзгшие, располневшие, уже лысые, некоторые, поди, с зубами на ночном столике... Не злословь-ка, красавица, оборвала она себя. Не лучше ль на себя, кума, поворотиться, сынку, экой ты смешной какой.
За четверть века вдали от Спасо-Наливковского переулка родной язык её окончательно зажил самостоятельной жизнью, всё чаще и всё более похожей на чьи-нибудь последние дни. Обрывки прочитанного в детстве и услышанного контрабандой (советские моряки всё чаще заходили сюда - Балтика, всё под рукой, да не укусишь; ну вот, опять...), мельком подуманного и давным-давно выстраданного прихотливо вязались друг к дружке, то затевая бессовестную чехарду без правил и смысла, то просто пихаясь и выталкивая на поверхность либо что-нибудь тёплое, из детства, либо наоборот - то, что она рассчитывала укрыть в холоде. Для надежности. От себя. Хотя какой-такой себя? От той осталась только фамилия в переводе на местный. И на прошлый местный. Если не считать Швейцарию и Париж; а что их считать-то, промелькнули на бегу... "Хилая дура я стала" - улыбнулась она, впервые увидев своё новое имя в книжечке с тремя коронами; так и живёт, вовсе не похожая. "Ни на что", пронеслось теперь.
Гроза не шла, не поила. В висках стучало: Йенсен. Господин Йенсен. Одинокий, живет у черта на рогах, зацепок никаких - кроме одной: ездит сюда к докторам, останавливается в семье дальнего племянника - не в гостинице, хотя денег-то... Кажется, жмöт? Слово, выстукивая что-то неведомое своё, перекатывалось под куполом нёба, не смея прозвучать и тем выдать. "Мамочка по-рязански", неожиданно верно вспомнила она; нельзя, нельзя - ни поплакать, ни сказать. Играй, малыш, играй.
Клочок газеты ("Для услуг порядочной многодетной семье требуется квалифицированный кулинар и педагог, разумное вознаграждение по договоренности") она выучила ещё в кино. Сделать так, чтобы по объявлению смогла дозвониться только она, было бы делом несложной техники. Но даже её применять не пришлось.
- Я не уверена, что он хорошо воспитан, - пробормотала бледная женщина с глубокой, совсем не по возрасту складкой между бровями. И посмотрела - сначала на угрюмого пшеничного парнишку лет десяти от силы, потом на неё.
А она вспомнила, как у нее над головой стояли полицейские, и она слышала, как они разговаривали; а слов она не разбирала, потому что далеко внизу, под ногами, грохотала вода; и она стояла на двух скобках, а в руках держала детей и все время панически боялась потерять равновесие и полететь с ними вниз, в эту грязную грохочущую воду; а когда она услыхала над головой голоса, она решила: "Если они откроют люк, я шагну вниз. Так будет лучше для всех". А потом мальчик заплакал - сначала тоненьким голоском, едва слышно, но ей показалось, что он кричит так громко, что все вокруг сразу его услышат; и она склонилась к нему – так, чтобы не потерять равновесие, и стала тихонько, одними губами, напевать ему колыбельную; но мальчик, не открывая своих припухлых синеватых век, плакал все громче и громче; а девочка тоже проснулась, и теперь дети кричали вдвоем. Она опять представила себе до мелочей, как она оттолкнет головой люк, как положит детей на камни и как распрямит руки и отдохнет хотя бы минуту, перед тем как вылезти отсюда. Она оттягивала время по минутам, заставляя себя считать до шестидесяти - и, чувствуя, что начинает торопиться, останавливалась и начинала считать заново.
Досчитав до сорока двух - так ей показалось, - она улыбнулась хозяйке дома:
- Не беспокойтесь. У меня дети быстро становятся...
Как всегда, никто не заметил маленькой запинки перед нужным словом. Даже Малыш.
scottishkotв Хилая дураbereziny15.5.1963 (14 часов 38 минут)
"Agent 007 med rätt att döda". Она ненавидела этот фильм уже в Лондоне в прошлом году, ненавидела и теперь, когда картина добралась сюда, засиженная положенными точечками на афишах. "Не слишком ли ты сильно по пустякам, малыш?", наверняка спросил бы он. Однако с тех пор, как он с ней говорил последний раз, прошло семнадцать лет. Восемнадцать, поправила она себя. К тому же - наверное, по контрасту с ним - её до смерти раздражал этот сухонький, но при том круглолицый бодрячок "с разрешением убивать", skit också. И, в конце концов, точно не она первой придумала проводить встречи со связниками в кино - строго под сеанс, без числа. Да и не он тоже, чего злишься-то.
И не на что сегодня: Фрида ведь появилась. Одна бумажка, раздел "объявления". И два слова, шепотом, как всегда - фамилия, имя. "Люди, я любил вас, будьте бдительны" - откуда-то пришло ей в голову; она не сразу поняла причину. Поняв, нервно тряхнула головой. Волосы её даже в войну не разлучались с хорошими американскими шампунями; отсюда их слал в Берлин дядя мужа, видный местный нацист. Правдой во всей этой истории был только муж. И шампунь, конечно. Поэтому до сих пор... грива, вспомнила она слово. Наконец-то.
Имя, фамилия. И много денег - тех самых, которые две её жизни назад пауками расползлись по миру: черных, молчаливых денег, не тревожащих посторонний досуг лишним высверком. Цюрих, Асунсьон, Вальпараисо, Бейрут, Буэнос-Айрес, Вашингтон и, конечно, эти дождливые места - когда вымокшие, а сейчас придушенные в ожидании раскатов первого грома, которые сутки не желающего греметь. Адресов было много, а имена - и люди за ними - стали проступать только сейчас. Обрюзгшие, располневшие, уже лысые, некоторые, поди, с зубами на ночном столике... Не злословь-ка, красавица, оборвала она себя. Не лучше ль на себя, кума, поворотиться, сынку, экой ты смешной какой.
За четверть века вдали от Спасо-Наливковского переулка родной язык её окончательно зажил самостоятельной жизнью, всё чаще и всё более похожей на чьи-нибудь последние дни. Обрывки прочитанного в детстве и услышанного контрабандой (советские моряки всё чаще заходили сюда - Балтика, всё под рукой, да не укусишь; ну вот, опять...), мельком подуманного и давным-давно выстраданного прихотливо вязались друг к дружке, то затевая бессовестную чехарду без правил и смысла, то просто пихаясь и выталкивая на поверхность либо что-нибудь тёплое, из детства, либо наоборот - то, что она рассчитывала укрыть в холоде. Для надежности. От себя. Хотя какой-такой себя? От той осталась только фамилия в переводе на местный. И на прошлый местный. Если не считать Швейцарию и Париж; а что их считать-то, промелькнули на бегу... "Хилая дура я стала" - улыбнулась она, впервые увидев своё новое имя в книжечке с тремя коронами; так и живёт, вовсе не похожая. "Ни на что", пронеслось теперь.
Гроза не шла, не поила. В висках стучало: Йенсен. Господин Йенсен. Одинокий, живет у черта на рогах, зацепок никаких - кроме одной: ездит сюда к докторам, останавливается в семье дальнего племянника - не в гостинице, хотя денег-то... Кажется, жмöт? Слово, выстукивая что-то неведомое своё, перекатывалось под куполом нёба, не смея прозвучать и тем выдать. "Мамочка по-рязански", неожиданно верно вспомнила она; нельзя, нельзя - ни поплакать, ни сказать. Играй, малыш, играй.
Клочок газеты ("Для услуг порядочной многодетной семье требуется квалифицированный кулинар и педагог, разумное вознаграждение по договоренности") она выучила ещё в кино. Сделать так, чтобы по объявлению смогла дозвониться только она, было бы делом несложной техники. Но даже её применять не пришлось.
- Я не уверена, что он хорошо воспитан, - пробормотала бледная женщина с глубокой, совсем не по возрасту складкой между бровями. И посмотрела - сначала на угрюмого пшеничного парнишку лет десяти от силы, потом на неё.
А она вспомнила, как у нее над головой стояли полицейские, и она слышала, как они разговаривали; а слов она не разбирала, потому что далеко внизу, под ногами, грохотала вода; и она стояла на двух скобках, а в руках держала детей и все время панически боялась потерять равновесие и полететь с ними вниз, в эту грязную грохочущую воду; а когда она услыхала над головой голоса, она решила: "Если они откроют люк, я шагну вниз. Так будет лучше для всех". А потом мальчик заплакал - сначала тоненьким голоском, едва слышно, но ей показалось, что он кричит так громко, что все вокруг сразу его услышат; и она склонилась к нему – так, чтобы не потерять равновесие, и стала тихонько, одними губами, напевать ему колыбельную; но мальчик, не открывая своих припухлых синеватых век, плакал все громче и громче; а девочка тоже проснулась, и теперь дети кричали вдвоем. Она опять представила себе до мелочей, как она оттолкнет головой люк, как положит детей на камни и как распрямит руки и отдохнет хотя бы минуту, перед тем как вылезти отсюда. Она оттягивала время по минутам, заставляя себя считать до шестидесяти - и, чувствуя, что начинает торопиться, останавливалась и начинала считать заново.
Досчитав до сорока двух - так ей показалось, - она улыбнулась хозяйке дома:
- Не беспокойтесь. У меня дети быстро становятся...
Как всегда, никто не заметил маленькой запинки перед нужным словом. Даже Малыш.
