humorable | Секретер

Когда я была маленькой, то была дикой неряхой.

И когда выросла, ею и осталась.

Все платья у меня были в пятнах от еды, и книги тоже, и оторванные пуговицы я до сих пор ненавижу пришивать.

Один раз в общежитии я чистила картошку - в комнате, прямо на пол, газетки не было, а ведро уперли, вероятно.

И вдруг кто-то меня куда-то позвал. я все бросила и побежала на зов.

Вернулась то ли поздно, то ли назавтра, и опять спешила куда-то, и кучка очистков так и валялась на полу, уже подсохшая.

И самой не верится, что такое было, но это правда.

Между тем, бабушка Женя являлась, наоборот, жертвой мании аккуратности - как теперь выяснилось, одного из видов обсессивно-компульсивного расстройства.

Моя дочка Женя, кстати, тоже является такой жертвой.

С бабушкой мы жили в одной комнате восемнадцать лет.

И если вначале моё имущество составляла лишь кроватка - вначале деревянная, потом железная, выкрашенная в синий цвет, с покрывалом и тюлевой накидкой на подушке - то постепенно бабушкин полукнижный застекленный шкаф переехал в коридор, потом и стол отправился в места не столь отдаленные.

Ее старый пружинистый огромный диван выбросили и заменили на коротенькую кушетку. Ее можно было удлиннить, но бабушка уверяла, что ей хватит места - как раз на семилетнего ребенка.
И два венских стула, с которых я медленно, но верно сдирала потрескавшуюся обивку,тоже канули.

Из всего бабушкиного осталось только пианино, но и оно стало моим; в восьмой день рождения бабушка встала на колени, открыла нижнюю доску и аккуратно написала химическим карандашом, библиотечным почерком: "тогда-то и тогда-то я дарю своей внучке... этот пианино." И про Рихтера.

Все предметы были изгнаны из-за Секретера.

До этого я занималась за подаренным бывшим кухонным столом.

В нашу огромную, четырехметровую кухню купили новый, раскладной. В сложенном состоянии он годился для двух человек, при условии, что на столе ничего, кроме тарелок, не будет.

В полурасставленном виде за ним обедали трое, а полностью раскладывали стол, по-моему, всего несколько раз.
Скажем, на Новый год. Когда гостей не предвидится, но выпить шампанского надо - ничего, что в халатах.
И одно крыло так и осталось практически девственным, с нестершимся рисунком покрытия, до самого предотъездного периода.

Свой учебно-кухонный стол я слегка презирала, тем более, что он шатался, а ящиков в нем не было.

Я мечтала о Cекретере, как у более устроенных подружек.

Секретер мне обещали подарить нa десятилетие. И не простой, а какой-то улучшенный и расширенный, с дополнительным боковым шкафом.

Эту историю я уже неоднократно рассказывала, но не могу удержаться, чтобы не повторить .

За неделю до дня рождения моя одноклассница сказала, что по "Голосу Америки" передали: вот-вот начнется война СССР и США.

Она сама не слышала, ей сказала Света Филимонова. 28-го мая.

И я облегченно вздохнула: до этого дня еще успею получить свой секретер и попользоваться.

Секретер оказался мощным, и в нашей комнате занял все возможное место. Даже пианино 1912-го года как-то потускнело.

Новый монстр обладал, помимо прямых углов, еще и невозможными ручками из белой пластмассы, и плохо пригнанными дверями тумбочек.

Чтобы открыть - надо рвануть, чтобы закрыть - хлопнуть с дикой силой.

По этой причине пластмассовые ручки оторвались ( я оторвала!) , и пластмассовые остатки еще более бросались в глаза уродством.

Я вначале секретер любила, а потом к нему привыкла и относилась небрежно, как часто люди относятся к близким друзьям и даже, бывает, хамят им и садятся на шею.

Книги лежали стопкой слева, а тетрадки - cпpaва. А в центре - всякая дребедень.

Все это я вытягивала из стопок, невзирая на местоположение, как в игре в "баню", из-за чего нарушалась аккуратность вертикали. Hа место их класть было неохота, и потому на столе образовалась куча из наложенных книг, нот, конвертов от пластинок и тетрадей. Между ними валялись карандаши, точилки и ластики.

Бабушка настаивала на том, чтобы я поднимала крышку после окончания - чего? занятий? Работы?

Я проводила там свое время, и мне было неохота.

Настольная лампа - классическая, с зеленым абажуром, дедушкина - тоже должна была быть переставлена на подоконник.

Бабушка умоляла беречь лампу, заклиная дедушкой. Но все равно - как-то раз чего-то у меня зашаталось, абажур слетел с каркаса и разбился.

Бабушка плакала: для нее каждая вещь была памятью.

С этой лампой связаны были воспоминания о возвращении с работы домой в ночное время. Завидя зеленый свет в щелочке между ставнями, она радостно думала, что сегодня пронесло - никого не забрали, и еще один день выигран.

Будь мы в других условиях, можно было бы куптиь/заказать новый абажур.

Но в том положении всё имело уникальную ценность, и бабушка долго не могла успокоиться.

-Потому что ты не ставишь лампу на место! - плакала .

Некоторое время было стыдно, но потом стыд ушел, и я продолжала вандализм.

Крышка-стол покрывалась пятнами - нас еще заставляли писать чернилами. Преподавательница литературы, например, ставила "единицу", не проверяя задание, только при виде шарикового письма.
Объясняла она свои требования доводами о том, что шариковая ручка "портит почерк".

3аправляя чернилами перьевую ручку, я проливала несколько капель. А иногда забывала закрыть флакон. А потом случайно его задевала какой-нибудь книжкой.

А еще появилась уникальная вещь: чернила для фломастеров.
Шесть жутких, про таких и говорят "анилиновые", цветов:

-детских страданий

-зеленки

-гнилой свеклы

-школьных чернил

-взрослых страданий

-грязи

Предполагалось залить чернила в пипетку, а пипетку выжать в волокнистый стержень.

Где в мире еще заправляли фломастеры?

И секретер окрашивался постепенно в эти цвета.

И еще - я очень любила есть во время чтения.
Крошки сопровождали меня всегда, и даже сегодня, после еды я нахожу их часто на поверхности бюста, пополневшего со временем.

Со временем я приспособилась и изобрела мгновенное захлопывание крышки, без предварительной очистки поверхности.

Просто - бах! - и все! Книги и ручки, крошки и пипетки сами скатывались в недра.

Побочным эффектом являлось последующее откидывание, при котором сброшенное падало в том же порядке.

Три ключа, прилагавшиеся к секретеру, довольно быстро потерялись.

Время от времени один какой-нибудь вдруг попадался на глаза, а потом так же точно пропадал.

Поэтому я не запирала секретера, боясь, что потом не смогу открыть.

Крышка держалась и так, но постоянные впихивания и опрокидывания привели к логичному завершению: как-то, копаясь в нижних ящиках, я получила тяжелой дсп-шной доской по голове - звезды посыпались из глаз, и зубы стукнулись с болью - и я сказала : так мне и надо.

Мама с бабушкой очень сердились, и даже иногда, чтобы меня пристыдить, делали показательную уборку, вываливая предварительно недра, совсем, как требуху, действительно!

Я не возражала.

А вот родители моей подруги, искавшие ее ночью - правда, это было уже в период половой зрелости - забрались в глубины ее секретера и нашли кучу вещей, недвусмысленно указывавших на то, что созревание завершилось, и плод шмякнулся.

Именно за этой доской я со страстью писала сочинения, свои первые лекции об античной культуре и Возрождении для выпускников, и лихо клепала черные бородатые профили Софокла, Евипида, Петрарки в веночке и Данте в колпаке, пользуясь заправленными фломастерами.

A один раз даже заболела от волнения. Это было сочинение на первый тур литературной олимпиады. Рассказ - явное подражание Алексину/Томину/Носову - о двух подростках, которые зимой куда-то забрели, а учительница литературы их обогрела.

Все спали, а я, обуянная приступом графомании, никак не могла закончить.

Мальчишки не хотели уходить от училки, читали стихи Пушкина, прошибая у ней слезу.

Лампа еще была цела.

В два часа ночи бабушка, преданно не ложившаяся из солидарности, принесла мне два бутерброда - мягкий батон со сливочным маслом и тертой смородиной.

Утром у меня поднялась температура, и бабушка так же преданно взяла голубую исписанную тетрадку и побежала в школу по зимней темноте: отдать сочинение учительнице литературы, той самой, что запрещала писать шариком.