humorable | "А третия застряла у боке"

окончание
начало в:

Товарищ, товарищ, болят мои раны...

"Одна заживает, другая нарывает"

Потом меня снова посадили рядом с юмористом, только на парте спереди, так, что я шею свернула, парируя его остроты. И даже раз учительница истории меня как-то выгнала из класса за то, что я вертелась беспрерывно, то ли комментируя диафильм о Цинь-Шинь-Хуанди, то ли подсчитывая цыканье Брежнева во время доклада на съезде.
Я этого мальчика любила потом еще много лет. Так сильно и благоговейно, что когда учитель математики в четвертом классе поручил мне проверять домашние задания, то я долго глядела на его тетрадку, рассматривала почерк, а потом не выдержала и поцеловала обложку. И по сей день мне кажется, что он был необыкновенно красив тогда, умен и обаятелен. И тембр его смеха могу повторить хоть сейчас.

Думаю, я права в свой оценке, потому что в него потом влюбилось сразу много девочек, не скрывая этого. Над ними смеялись другие, которые не влюбились или скрывали, как я. В ход пошли мистификации, интриги и разборки. Это было изощренное время - шестой класс! Общение происходило через записки, которые кидали по классу в то время, когда учитель отворачивался. Потом записки рвали, а шпионы их собирали по кусочкам и склеивали. У меня в архиве было несколько таких записок с угрозами и обзыванием в камерной (тюремно-камерной) стилистике.

Я была еще и крайне не спортивна. Позор дрессированной сосиски сопровождал меня всю жизнь. Ладно, канат, ладно, неуклюжая стойка на лопатках. Но подачи в пионерболе! Глядя, как я иду на позицию, вся команда сокрушенно вздыхала
Апофеозом провала стал районный конкурс песни и строя. Родители ни в коем случае не хотели покупать так называемую пионерскую форму, с серо-голубой юбкой.
Так я и не знаю: из воспитательных целей, или просто потому, что элементарно не было достаточно денег на лишнюю юбку. И на конкурс меня отправили в гофрированной, с чьего-то бедра, поэтому великоватой и сильно отличающейся по цвету хламиде.
Я портила весь вид - здоровая и бочковидная, раздражающее пятно. И совершенно справедливо классная отправила меня домой. Конечно, я обливалась слезами, и, конечно, никак не могла убедить маму с бабушкой, что виновата одежда, а не классная.

Все больше утверждалась я во мнении о своей непривлекательности, к сожалению.
Ни в пионерском лагере, ни в классе, ни на танцульках под гордым названием дискотеки не встречала я пламенного взгляда, устремленного на меня неотрывно.
Справедливости ради: прыщавых, толстых, низеньких кандидатов я не рассматривала. Ни интеллект, ни доброе сердце, ни иные, скрытые качества не волновали меня. Только внешние неглубокие преимущества: популярность, миловидность и острый язык! Это называется "не по Сеньке шапка".
Даже, если и проскакивала робкая искра внимания со стороны популярного мальчика - секундная, может быть, случайная - то всегда сразу появлялась девочка в джинсах, дочка директора ювелирного магазина, или спортивного тренера из Болгарии, у которого стояла во дворе серебристая машина "Дачия".

Чуть-чуть помог переход в другую школу. Там, на правах новенькой я получила свою порцию ухаживаний от всех шести мальчиков класса: трех пианистов, флейтиста, виолончелиста и баяниста. Все были ботаниками, но взяли числом. Когда тебя провожают домой сразу шестеро, неся по очереди портфель, то в лица можно не всматриваться.
С баянистом состоялся мой первый роман, под музыку "Пинк Флойда" –"Wish You Wеre Here" - мы, грубо говоря, танцевали нескончаемый медленный танец, жалея только о том, что приходится переворачивать пластинку.
Но баяниста отчислили через пару месяцев, роман закончился, и я снова впала в уныние и мечты.
Наступил период романтизма.

Раз я написала любовное письмо, страстное и очень плохого качества, испугавшее адресата, естественно.
Потом в состоянии аффекта решила пожертвовать девственностью, рассчитывая приобрести сексуальный опыт - вроде, как джинсы.
Стала курить и выпивать, опять же надеясь обмануть публику обликом бывалой проститутки.
Не знаю, кого я больше пугала: себя или свое окружение, но успеха на этом поприще также не получилось.

Так родилась во мне автоматическая любовь к мальчикам, обратившим на меня внимание. В благодарность за такое я готова была отдать всю свою юную жизнь. И если бы тот, обративший, остался единственным, то это действительно была бы вечная любовь под музыку Азнавура.
Но каждый следующий обративший вызывал ту же благодарность, и приходилось оставлять предыдущего.

Не помню, когда кончились все эти муки обретения чувства собственной ценности.
Наверно, параллельно с осознанием невозможности копировать чужие судьбы – ни описанные в литературе, ни наблюдаемые в реальности.
С горестным осознанием невозможности обмана в попытке перекраивания себя.
С покорным принятием факта того, что все пройдет.
С пониманием, что я вне рамок бестселлеров – ни как лидер, ни как массовка.

И все это пришло, когда случилась первая настоящая любовь - с необычайно популярным мальчиком. Но поскольку помимо популярности, он был ( и остается) необыкновенно талантливым, то чувствительность нервной системы это качество смягчала
Шикарную модельную внешность портили заметный лицевой тик и подпрыгивающая походка. Воспитание в предельно простой провинциальной семье выражалась в бедной уродливой одежде и равнодушии к прелестям тусовки, лэйблам и престижным знакомствам.
А со мной он стал проводить время ( помимо, конечно, юношеских сексуальных желаний) потому что я прочла те же книги и слушала ту же музыку, что и он. И мнения наши совпадали, и хотелось беспрерывно продолжать разговаривать, слушать, играть и читать.

После этого долгого романа я стала взрослым человеком, но это уже, как принято говорить, са-авсем другая история.